Тем же вечером, Аверьянова привели в кабинет к директору, чем миловидный юноша был крайне поражен. Никогда прежде чиновник столь высокого положения не проводил допросы лично. На лице красавца отразился неподдельный испуг. Он решил, что раз такая высокая и авторитетная личность снизошла до беседы с ним, простым смертным, не имеющим даже чина и звания, значит дело довольно серьезное и громкое. Спесь сошла с него, и вжав голову в свои худые плечи, юноша виновато опустился на стул.

Иштван к своему удовольствию заметил эту перемену и хищно улыбнулся. В нем заиграла горячая кровь и он уже чувствовал как этот мальчик расскажет ему все до мельчайшей подробности. Иштван демонстративно взял в руки дело, на котором крупными буквами было написано «Аверьянов», обошел вокруг и сел на край стола.

— Аверьянов, Борис Максимович?

Юноша вздрогнул, нервно сглотнул и кивнул.

— Так, так, — протянул Иштван, — и что же вы юноша, позорите честь наших мундиров? Так вести себя будущему обер-офицеру. Ай, не хорошо. Стыдно.

— Виноват ваше благородие, — писклявым голоском протянул Аверьянов, — так только ж отчислили меня из академии месяц назад.

— Отчислили? — изобразил искреннее удивление Иштван. — а зачем же тогда форму носишь? Зачем над честью братьев своих бывших смеешься? Может они чем обидели тебя?

— Никак нет, ваш благородие…

— Ну что ж, Борис Максимович, что будем делать с вашими шалостями? На офицера моего напал? Напал. Начальнику отдела грубил? Грубил. Как оправдываться будем?

Лжеюнкер вскинул голову и с вызовом воскликнул:

— Так они ваше благородие схватить меня хотели, будто я каторжник какой, или украл что. Вот я вспылил. Признаюсь ваше благородие, вспылил, потом сам каялся. А то, что начальнику дерзил, так он сам ко мне, тыкать первый начал. Я ему объясняю, не батенька вы мне, чтобы тыкать. А он мне затрещину, до сих пор голова раскалывается.